ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Первый говорил, что это грустно. Второму казалось, что в этом нет ничего нового. Третий утверждал, что смешным это,
пожалуй, не назовешь. Четвёртый, не вникая в суть, сделал заключение, что это лишено здравого смысла. Пятый отмалчивался. Шестой пытался это проанализировать, но не находил нужных слов. Седьмой…его просто никто не слушал. Восьмой хохотал до слёз. Девятый пытался всех перекричать, доказывая, что это гениально. Вошла женщина. Все замолчали. Она села на табуретку. Ей дали стакан воды и спросили её мнение. В дверь постучали.Вошла вторая женщина. Ей дали стул и стакан воды. Седьмой хотел с ней заговорить, но на него все зашипели. Первая женщина выпила всю воду и упала в обморок. Пятый её поднял. Всем стало ясно, что говорить первая не будет. Первый грустно смотрел на вторую.
Светало. Открыли окно. Подул слабый ветер. Восьмой вытер слёзы. Шестой ходил из угла в угол. Вторая отставила стул и села на колени к четвёртому. Седьмой заревновал. Шестой нашел нужное слово, достал блокнот и записал его мелким почерком. Вырвал листок и выбросил в окно.
Больше никто не заходил. Все устали стоять и прилегли на пол. Девятый зевнул. Восьмой заплакал. Седьмой хотел запеть, но на него цыкнули. Шестой искал в кармане ключи от дома. Пятый допивал воду второй женщины. Четвертый гладил вторую по голове, ища в этом смысл. Третий улыбался. Второй смотрел на всех с презрением. Первый прилег рядом с первой.

Наступила зима. За окном шел снег. Вошла старушка. Она принесла валенки и перчатки. Первая взяла валенки, но отбросила их в сторону. Первый понял, что они ей велики, и загрустил. Четвёртый помогал второй найти левую перчатку. Седьмой обнял старушку, и она осталась с ним навсегда. Девятый вышел, чтобы купить ватрушек, но заблудился и не вернулся. Пятый не мог поделить с шестым две одинаковые правые валенки. Восьмой спал.
За окном проехал поезд. В нем ехал девятый в неизвестном направлении.

Первая согласилась с первым, что это грустно. Второй понял, что это совершенно новый подход. Третий принимал роды у старушки. Четвертый нашел ключи, смысл и уговорил вторую снять обе перчатки. Пятый давал указания третьему. Шестой забился в угол, чтобы не потерять здравый смысл. Седьмой грыз ногти. Восьмой проснулся.
Заплакал ребёнок. В окно светила луна. Все поняли, что это бессмысленно.
Дверь закрыли на ключ.


Голос. Гласность. Согласность.  Огласка. Отголосок. Разногласие. Огласить. Голосить. Согласиться.
Стало легче оттого, что выстроилась чёткая формулировка того, как надо это произнести. Другое дело, надо ли это произносить, и если надо, то каким голосом. Может быть, и вовсе это не стоит предавать гласности. Согласность с собственной мыслью ещё не является согласностью с голосом, которому придётся эту мысль выразить. К тому же это может повлечь за собой огласку, и короткая фраза превратиться в длинное повествование. Отголоски в свою очередь разлетятся осколками той же фразы, перепутаются, исказят смысл, и во всём будет виноват голос. В силу вступит разногласие. С этим нельзя не согласиться. И как следствие всего этого пострадает не сама мысль, а голос. Голосить придётся тоже ему от страданий, которым окажется подвергнута мысль, придумавшая формулировку. Стало быть, ничего произносить не надо.
Tак проще. Так легче. Безусловно, если отключить разногласие самой мысли с вступившими в спор мыслями зарождающимися. И учитывая их неслышное многоголосье, голос притворился немым, и спор прекратился. Ибо мысли забыли о существовании письма…
.

Страх точно не знал, что он такое. Он не мог занять место среди других ощущений, живущих с ним в одной оболочке. Иногда ему казалось, что его место рядом с Отчаянием, иногда рядом с Решимостью, но чаще всего он пристраивался к Любви. С Отчаянием ему было слегка неловко, истерическая натура соседа раздражала Страх, и он  впадал сам в отчаяние от собственного бессилия. Решимость вызывала в нём восхищение, и он старался ей не мешать, прячась в тени, которую она бросала даже в ночное время. Страх претворялся маленьким, немым и делал всё возможное, чтобы на него не обратили внимание. С Любовью Страх вёл бесконечно длинные споры о реальности её существования и путался в словах, когда Любовь призывала на помощь Жалость. Печальный говор Жалости вносил дисгармонию в философскую беседу, мастером которой считал себя Страх, и ему приходилось уступать первенство беззащитной Жалости; к тому же внешний вид Жалости наводил на Страх тоску. Она была слегка бесформенна,  мягка, ступала тихо и смотрела на Страх прозрачным взглядом. Но дело не только в месте, которое Страх не мог себе найти. Он также плохо понимал самого себя. Иногда ему приходилась вылезать из-за оболочки в полной темноте. Ему поступал сигнал о вызове. Он всматривался в чёрную пустоту, не находил ничего в этом страшного, и пытался вызвать Сон себе на смену. Редко ему приходилась выходить под яркими лучами солнца на серебристость мокрых волн. Ему не нравилось мокнуть, плавал он плохо, и мало чем мог
помочь в такой ситуации. Впрочем, помощи от него никто не ждал, и это-то раздражало его больше всего. Бессмысленность собственного существования угнетала Страх. Так он болтался в оболочке, не имея ни малейшего понятия о Времени. В последний раз его позвали вместе с другими ощущениями. Выходя наружу, Любовь, Жалость, Решимость, Отчаяние, Грусть, Радость, Скука, Тоска, и Страх поняли, что возвращаться им уже некуда.

 

По длинному коридору, ведущему в глубь Здания от Главного входа, шёл человек. Со спины ему было лет под семьдесят: сутуловат, лысоват. Шёл он медленно, держа в правой руке толстую папку, в левой – потрепанное кашне, не то чтобы хромая, но как-то подшаркивая правой ногой, время от времени останавливаясь у закрытых дверей со слабо освещенными табличками. Сбоку, он напоминал свою собственную собачку, десятилетнего бульдога, мирно спавшего в кожаном коричневом кресле, подаренным в 1983 году соседями, узнавшими о скоропостижной смерти жены Артура Эдуардовича Генста. Хорошо выбритая щека свисала мягкими складками, слегка касаясь вязаной жилетки, напоминавшей Генсту о покойнице, сидевшей вечерами со спицами в кресле, которое он выбросил, когда получил в подарок кожаное. Жилетку прикрывало демисезонное пальто, купленное сестрой Артура Эдуардовича, по случаю его пятидесятилетия. Верхняя пуговица болталась на серой нитке; на фабрике “Дружба народов” в городе Варна у швеи заболел ребёнок, и в этот день она невнимательно пришивала пуговицы. Но Генст об этом ничего не знал, так же, как и его сестра, тщательно выбиравшая размер, цвет, и качество пальто, и не заметившая плохо пришитую пуговицу. Вот уже неделю она висела на тонкой нитке, готовая в любую минуту отвалиться. Сосредоточенность Генста на вещах более серьезных, не позволяли ему обратить на неё внимания, и она продолжала держаться, надеясь, что её не потеряют. Серьёзные вещи хранились в папке, придерживаемой правой рукой. Впрочем, это были не вещи, а рукопись Артура Генста, которую он, наконец-то, после двадцатилетнего писания, исправления, обдумывания, решился отнести в редакцию журнала с тем же названием, что и фабрика, шившая мужские пальто и костюмы. Писать бухгалтер Генст начал через три года после свадьбы, встретив на автобусной остановке Варю, с которой учился в одном классе, и в которую был влюблен. Щеки его и тогда были гладко выбриты, но не касались еще жилетки, не связанной нелюбимой женой. Варя не отвергла его предложение о встрече, и через несколько дней, тогда еще молодой Артур начал вести двойную жизнь. Первую страницу он написал дома, тщательно спрятав её в портфель, последующие писал на работе и прятал в ящик стола, закрывавшийся на ключ. Когда жена умерла, он принес рукопись домой и положил на кухонный стол. С Варей он расстался после поездки в Болгарию, заподозрив её в измене. Обо всём этом и о многом другом, что он видел и слышал вокруг себя, Генст писал на протяжении двадцати лет. Потом купил компьютер, одним пальцем напечатал 487 страниц, и задумался над названием. Придумав оное, сложил листки в папку, взял потрёпанное кашне, надел пальто с плохо