ПРЕСТУПЛЕНИЕ


У Окна был один недостаток - оно видело все, что происходит на улице.
Разглядывать одну и ту же комнату, в которой ничего не происходило, Окну давно надоело. В углу тикали часы, и их тиканье было единственным звуком в дневное время, все остальные предметы стояли молча - с Окном никто не общался.
Когда же вечером домой приходили люди, то на Окно немедленно наползала давно нестиранная штора, будто люди боялись, что Окно расскажет о том, что происходит в комнате другим окнам в доме напротив. А что собственно было рассказывать? Что-то двигали, чем-то звенели, чавкали и смотрели телевизор, который среди бела дня глазел на Окно пыльным серым глазом и молчал, тогда как вечером болтал разными голосами, иногда даже пел и музицировал, мелькая цветными пятнашками - Окну через штору было чуть-чуть видно. Нет, даже если бы синяя штора не наползала на Окно, ему было все это вечернее однообразие совершенно не интересно.
Куда привлекательней была жизнь в доме напротив! Пузатое широкое окно дома с вычурными стенами и колоннами загоралось вечером ярким желтым светом и, что самое удивительное его никогда не занавешивали. Окно слегка ревностно относилось к соседу напротив, завидовало его шикарному дому и любовалось беззвучной, окно напротив было всегда закрыто, но колоритной жизнью за его стеклом. Там каждый вечер собирались гости. Красивые дамы подавали ужин, там не мелькал посередине комнаты телевизор. После ужина танцевали, смеялись и пили вино. Там жили другой незнакомой для окна жизнью.Утром жизнь за стеклом искажалась волнистыми цветными линиями и теряла свою реальность. К вечеру же из черного пространства неожиданно возникал ярко освещенный куб, и окно напротив превращалось в театр. О театре Окно знало от пыльной шторы, которая до того, как ее повесили на Окно "служила" в театре. Окно, конечно, само в театре не бывало, но со слов шторы представляла себе театр черным пространством, в котором неожиданно загорается свет и появляются люди. Людей этих штора многозначительно называла "актерами", и они отличались от других людей, которые заполняли большую комнату с креслами, "зала", как говорила штора. Объяснить разницу между "актерами" и "людьми в зале" штора не могла, и на каждый новый вопрос Окна пыльно раздражалась. Разговор о театре был единственной темой их диалога, о происходящих же вечерних событиях в комнате штора беседовать не желала, будто ей велели помалкивать и хранить некий секрет от Окна. Поначалу Окно злилось на такую несправедливость, ведь оно тоже жило в комнате, но постепенно привыкло и решило для себя, что его комната просто не интересует, к тому же оно было совершенно уверено,
что ничего значительного там не происходит.Понятие значительности, ощущение времени или погоды у Окна были свои собственные, абсолютно субъективные. Его единственным пристрастием было рассматривание улицы и дома напротив, его единственным собеседником время от времени - пыльная штора, и соответственно единственное мнение обо всем происходящем было его собственное, так как оно, мнение,  никем не оспаривалось и ни с кем не  обсуждалось, потому было уникально и прозрачно, как собственное стекло Окна. Время для Окна не имело часов, а определялось лишь светом и темнотой. Впрочем, полнейшей темноты, Окно никогда не видело, так как улица, на которую оно смотрело, была освещена фонарями.  Погода же делилась на две категории: сухая и мокрая. Холод и жару Окно воспринимало с некоторым безразличием. Однако бывали дни, когда мороз рисовал на его поверхности замысловатые узоры, загадочные картины, которыми Окно сильно гордилось, так как считало, что они достойны только его поверхности. Что же касалось значительности, то на эту тему Окно, если бы ему было с кем спорить, убедило бы любого - значительность жила в окне напротив. Когда поздним вечером или точнее ранним утром в окне напротив гас свет, вместе с ним гасла "значительность". Ночью улица была пустынна, и Окно разглядывало силуэты машин, тени от фонарей и деревьев, прислушивалось к отдаленным звукам с шумных улиц и монотонному пошаркиванию часов, назначение которых было ему совершенно не понятно.Когда небо в промежутке между домами напротив начинало светлеть, из подъезда дома на другой стороне улицы выходил почтенный господин, не спеша, надевал перчатки, и всегда одним и тем же жестом, не поднимая головы, небрежно махал кому-то, якобы прощаясь, и быстро исчезал за поворотом. Окно каждый раз пыталось отгадать, кому он машет и за каким  же окном соседнего дома скрывается фигура того, с кем прощаются, но тщетно - темные квадраты предрассветных окон не выявляли никаких признаков жизни. Впрочем, каждый раз в этом господине окно находило сходство со своим хозяином квартиры, но из-за шляпы разглядеть его лицо окну никак не удавалось.Старуха была следующим персонажем на еще не проснувшейся улице. Она появлялась сначала где-то вдалеке слева, и Окно пристально следило за ее медленным приближением. Обычно она несла тяжелую сумку, которая притягивала ее и без того слегка сгорбленное тело к земле. Одета она была всегда одинаково: коричневое пальто, косынка на голове, стоптанные башмаки. Старуха заходила в тот же подъезд, из которого выходил почтенный господин, и исчезала до сумерек за деревянной дверью дома напротив. С наступлением сумерек она выползала на улицу, но уже с явно пустой сумкой и, бормоча что-то, более быстрым шагом удалялась в том же направлении, откуда пришла.Когда солнечный луч начинал слепить Окно и ползать по его стеклу, на улицу выскакивали из разных дверей дети с родителями и без оных, некоторые разбегались в разные стороны, некоторые ныряли со взрослыми в машины. Улица галдела, гудела, пыхтела, потом постепенно затихала. Время от времени еще появлялись отдельные прохожие, малоинтересные для Окна.С переходом солнца на другую сторону улицы Окно замирало и ждало, когда откроется деревянная дверь и появится Она. Она жила в окне напротив. Дверь Она открывала осторожно с опаской, боясь оступиться на высоких каблуках. Сделав первый шаг на неровный тротуар, минуту стояла неподвижно, вдыхая воздух полуденного города, правой рукой поправляла маленькую шляпку или прическу, в зависимости от погоды, затем, окинув туманным взглядом пустынную улицу, в полу-пируэте на одной ноге, обтянутой в черной чулок, поворачивалась на каблуке вправо и неспешным покачивающим шагом, придерживая левой рукой лакированную сумку, удалялась от дома. Стук ее каблуков резонансом откликался по всей улице до тех пор, пока ее тонкий стан не исчезал за поворотом. В дождливые или снежные дни Она из дома не выходила."Отчего Вы так дрожите?" - спросила как-то штора у Окна, когда звук от каблуков затих в перспективе. "Не знаю, Вам это показалось, должно быть".

----------------

В этот день, не имеющий для Окна никакого названия, произошло что-то, чего раньше никогда не происходило, в этот день утром Окно осталось занавешено пыльной шторой. Тихие он и она, чавкающие обычно молчаливо перед телевизором, буйно обрушились друг на друга многословным скандалом. Окно, ничего не понимая, нервничало и пыталось вслушаться в слова, но они неслись истерическим потоком, как серые тучи на утреннем небе. День начинался необычно и вне дома. Господин в шляпе не выходил, впрочем, он не приходил и в предыдущий вечер, старуха с тяжелой сумкой, правда, нырнула рано в подъезд, но дама на каблуках не показывалась. В комнате, наконец, перестали кричать, и Окно не заметило, как хозяева вышли из дома. Небо хмурилось и, наконец, пошел сильный дождь.
В середине дня окно напротив открыли, и неожиданно показалась растрепанная, как показалось Окну, заплаканная, Она. И без того мокрое от слез лицо она подставила под падающие капли. Если бы Окно могло, оно сделало бы все, чтобы смыть с ее лица это столь незнакомое печальное выражение. Впервые Окно увидело ее комнату без вечернего освещения. Дневной свет пастельными тонами размыл очертания богатого убранства, казалось, упростил манящий уют и роскошь вечернего представления. Люстра над столом безразлично серела, стол был накрыт бордовой тканью, рояль и шкаф в глубине комнаты как-то сникли и горбились, как та старуха. Самое удивительное для Окна было присутствие самой старухи, которая появилась с подносом из глубин квартиры и хрипло окликнула даму: "Клара, Ваше лекарство и чай! Мне уйти?" "Клара", - повторило про себя Окно и мелко задрожало. Клара не ответила старухе, медленно отползла в глубину комнаты, взяла что-то с подноса и осталась у стола в неподвижной позе, уронив голову на скрещенные руки. Окно всматривалось в постепенно темнеющее очертание комнаты - окно напротив оставалось открытым.Дождь утих, и мокрый асфальт дышал летним испарением дневных капель. Зажглись фонари. Из дома, как обычно вышла старуха, бормоча что-то себе под нос, и шаркая по мокрому асфальту, удалилась в привычном направлении. Окно напротив чернело и молчало, Клара была неподвижна у стола.В этот вечер перед не включенным телевизором хозяйка квартиры в одиночестве скребла ножом по пустой тарелке.Дорогу перешла женщина в плаще и скрылась в подъезде дома, откуда вышла старуха. Звонок в дверь отразился слабым скрипучим эхо через открытое окно. Клара с трудом поднялась и исчезла в темноте. Больше Окно ничего не видело и не слышало. Через некоторое время из того же подъезда вышла женщина в плаще, и Окно признало под светом фонаря свою хозяйку. Она быстро перебежала улицу и скрылась в собственном доме. Окно напротив не загорелось вечерним светом люстры и до утра осталось распахнутым настежь.

Утром с тяжелой сумкой тащилась к дому старуха. Исчезнув по обыкновению в подъезде, она отдаленным силуэтом мелькнула в недрах квартиры напротив и издала ужасный крик. Окно, ничего не понимая, прислушивалось к неожиданному звуку громкой сирены, приближающейся  к улице. Две незнакомые машины, проехав мимо Окна, резко затормозили и задним ходом подъехали к подъезду Клары. Из одной машины выскочили люди в костюмах, а из другой в белых халатах. Быстро они скрылись за деревянной дверью. Окно насторожено наблюдало, слегка наклонившись вниз, но люди неожиданно появились в квартире Клары. Окно выпрямилось, нервно наблюдая за ними.  Они что-то рассматривали, перебирали, щелкали фотоаппаратом, тихо переговаривались. Один из них высунулся в открытое окно и пристально посмотрел перед собой. Окно от его взгляда пошатнулось, и в этот же момент хозяйка распахнула штору. Она замерла на минуту у
Окна, всматриваясь в происходящее в доме напротив. Затем быстро отошла и исчезла в другой комнате. Из подъезда вынесли что-то тяжелое и поставили в одну из подъехавших машин. Следом вышла, рыдая, старуха, перекрестилась и снова скрылась в доме. Мелькнула в комнате Клары ее вздрагивающее тело, она, шатаясь, закрыла окно и опустила золотистые занавески, которые Клара держала всегда открытыми.
День был пасмурным, как и предыдущий. Окно закрыло глаза и до вечера погрузилось в стеклянный сон. Ему снилась большая комната, освещенная множеством лампочек на люстре, круглый стол с белой скатертью, тени и силуэты танцующих фигур, и Клара, парящая, сверкающая, легкая, как капля на стекле от вчерашнего дождя.Окно проснулось от стука в дверь. Штору еще не успели задвинуть, и Окно увидело того же господина, который утром высовывался из окна Клары. Хозяйка предложила ему сесть, и сама присела за стол. Окно повернулось к улице спиной.
Впервые в вечернее время ему позволили заглянуть в собственный дом. Часы, телевизор, старый ковер на стене переглянулись с Окном и так же, как оно, уставились на гостя.
-    Мы нашли имя и телефон Вашего мужа в записной книжке дамы, живущей в доме напротив. Вы были с ней хорошо знакомы?
-    Простите, но я не знаю, о ком Вы собственно говорите. Какая дама?
-    Ах, да, простите, я не назвал имя. Клара Лурье.
-    Нет, я лично с ней незнакома.
-    А Ваш муж?
-    Не знаю. Спросите у него.
-    Вчера вечером, около 11 часов, Ваш муж был дома?
-    Да, мы оба были дома.

Тут гость встал, подошел к Окну и жестом пригласил хозяйку подойти ближе.
-    Ваше окно смотрит прямо на окно мадам Лурье.
-    Я этого не знала. Разве можно знать всех соседей напротив.
-    Нет, конечно. Но вчера вечером Вы не заметили ничего странного, необычного в том окне? Какие-то шумы, может быть? Крик? Окно напротив было открыто. А Ваше?
-    Нет, наше было закрыто, и мы ничего не видели.
-    Значит Вы не в курсе, что вчера вечером мадам Лурье…, - гость помолчал и добавил, отвернувшись от Окна, - что мадам Лурье была убита ножом.
-    Какой ужас! - вскрикнула хозяйка и отшатнулась от Окна.

Окно пристально всматривалось в ее лицо, судорожно вспоминая силуэт женщины в плаще под светом фонаря.

-    Кто-то может подтвердить, что Вы с мужем были вчера вечером дома в это время?
-    Мы живем вдвоем…, - начала в раздумье хозяйка и тут же резко добавила. - А на что Вы собственно намекаете?
-    Ровным счетом не на что. Просто Ваше окно прямо напротив, а телефон был в записной книжке. Извините за
беспокойство. Всего доброго. Я навещу Вас еще раз, с Вашего разрешения, когда муж будет дома.
-    Да, ради бога, сколько угодно, до свидания.

Хозяйка задернула штору.
Окно неожиданно для себя разрыдалось, и ночной дождь смешал свои капли с солеными слезами Окна, так чтобы никто не заметил заплаканного стекла. Утром Окно уткнулось в штору и поклялось больше никогда не смотреть на улицу.

март-апрель 2001. Монреаль.


МНЕНИЕ

Первый говорил, что это грустно. Второму казалось, что в этом нет ничего нового. Третий утверждал, что смешным это,
пожалуй, не назовешь. Четвёртый, не вникая в суть, сделал заключение, что это лишено здравого смысла. Пятый отмалчивался. Шестой пытался это проанализировать, но не находил нужных слов. Седьмой…его просто никто не слушал. Восьмой хохотал до слёз. Девятый пытался всех перекричать, доказывая, что это гениально. Вошла женщина. Все замолчали. Она села на табуретку. Ей дали стакан воды и спросили её мнение. В дверь постучали.Вошла вторая женщина. Ей дали стул и стакан воды. Седьмой хотел с ней заговорить, но на него все зашипели. Первая женщина выпила всю воду и упала в обморок. Пятый её поднял. Всем стало ясно, что говорить первая не будет. Первый грустно смотрел на вторую.
Светало. Открыли окно. Подул слабый ветер. Восьмой вытер слёзы. Шестой ходил из угла в угол. Вторая отставила стул и села на колени к четвёртому. Седьмой заревновал. Шестой нашел нужное слово, достал блокнот и записал его мелким почерком. Вырвал листок и выбросил в окно.
Больше никто не заходил. Все устали стоять и прилегли на пол. Девятый зевнул. Восьмой заплакал. Седьмой хотел запеть, но на него цыкнули. Шестой искал в кармане ключи от дома. Пятый допивал воду второй женщины. Четвертый гладил вторую по голове, ища в этом смысл. Третий улыбался. Второй смотрел на всех с презрением. Первый прилег рядом с первой.

Наступила зима. За окном шел снег. Вошла старушка. Она принесла валенки и перчатки. Первая взяла валенки, но отбросила их в сторону. Первый понял, что они ей велики, и загрустил. Четвёртый помогал второй найти левую перчатку. Седьмой обнял старушку, и она осталась с ним навсегда. Девятый вышел, чтобы купить ватрушек, но заблудился и не вернулся. Пятый не мог поделить с шестым две одинаковые правые валенки. Восьмой спал.
За окном проехал поезд. В нем ехал девятый в неизвестном направлении.

Первая согласилась с первым, что это грустно. Второй понял, что это совершенно новый подход. Третий принимал роды у старушки. Четвертый нашел ключи, смысл и уговорил вторую снять обе перчатки. Пятый давал указания третьему. Шестой забился в угол, чтобы не потерять здравый смысл. Седьмой грыз ногти. Восьмой проснулся.
Заплакал ребёнок. В окно светила луна. Все поняли, что это бессмысленно.
Дверь закрыли на ключ.

МНОГОГОЛОСЬЕ

Голос. Гласность. Согласность.  Огласка. Отголосок. Разногласие. Огласить. Голосить. Согласиться.
Стало легче оттого, что выстроилась чёткая формулировка того, как надо это произнести. Другое дело, надо ли это произносить, и если надо, то каким голосом. Может быть, и вовсе это не стоит предавать гласности. Согласность с собственной мыслью ещё не является согласностью с голосом, которому придётся эту мысль выразить. К тому же это может повлечь за собой огласку, и короткая фраза превратиться в длинное повествование. Отголоски в свою очередь разлетятся осколками той же фразы, перепутаются, исказят смысл, и во всём будет виноват голос. В силу вступит разногласие. С этим нельзя не согласиться. И как следствие всего этого пострадает не сама мысль, а голос. Голосить придётся тоже ему от страданий, которым окажется подвергнута мысль, придумавшая формулировку. Стало быть, ничего произносить не надо.
Tак проще. Так легче. Безусловно, если отключить разногласие самой мысли с вступившими в спор мыслями зарождающимися. И учитывая их неслышное многоголосье, голос притворился немым, и спор прекратился. Ибо мысли забыли о существовании письма…
.
 
СТРАХ


Страх точно не знал, что он такое. Он не мог занять место среди других ощущений, живущих с ним в одной оболочке. Иногда ему казалось, что его место рядом с Отчаянием, иногда рядом с Решимостью, но чаще всего он пристраивался к Любви. С Отчаянием ему было слегка неловко, истерическая натура соседа раздражала Страх, и он  впадал сам в отчаяние от собственного бессилия. Решимость вызывала в нём восхищение, и он старался ей не мешать, прячась в тени, которую она бросала даже в ночное время. Страх претворялся маленьким, немым и делал всё возможное, чтобы на него не обратили внимание. С Любовью Страх вёл бесконечно длинные споры о реальности её существования и путался в словах, когда Любовь призывала на помощь Жалость. Печальный говор Жалости вносил дисгармонию в философскую беседу, мастером которой считал себя Страх, и ему приходилось уступать первенство беззащитной Жалости; к тому же внешний вид Жалости наводил на Страх тоску. Она была слегка бесформенна,  мягка, ступала тихо и смотрела на Страх прозрачным взглядом. Но дело не только в месте, которое Страх не мог себе найти. Он также плохо понимал самого себя. Иногда ему приходилась вылезать из-за оболочки в полной темноте. Ему поступал сигнал о вызове. Он всматривался в чёрную пустоту, не находил ничего в этом страшного, и пытался вызвать Сон себе на смену. Редко ему приходилась выходить под яркими лучами солнца на серебристость мокрых волн. Ему не нравилось мокнуть, плавал он плохо, и мало чем мог
помочь в такой ситуации. Впрочем, помощи от него никто не ждал, и это-то раздражало его больше всего. Бессмысленность собственного существования угнетала Страх. Так он болтался в оболочке, не имея ни малейшего понятия о Времени. В последний раз его позвали вместе с другими ощущениями. Выходя наружу, Любовь, Жалость, Решимость, Отчаяние, Грусть, Радость, Скука, Тоска, и Страх поняли, что возвращаться им уже некуда.

 
ДВОЙСТВЕННОСТЬ

По длинному коридору, ведущему в глубь Здания от Главного входа, шёл человек. Со спины ему было лет под семьдесят: сутуловат, лысоват. Шёл он медленно, держа в правой руке толстую папку, в левой – потрепанное кашне, не то чтобы хромая, но как-то подшаркивая правой ногой, время от времени останавливаясь у закрытых дверей со слабо освещенными табличками. Сбоку, он напоминал свою собственную собачку, десятилетнего бульдога, мирно спавшего в кожаном коричневом кресле, подаренным в 1983 году соседями, узнавшими о скоропостижной смерти жены Артура Эдуардовича Генста. Хорошо выбритая щека свисала мягкими складками, слегка касаясь вязаной жилетки, напоминавшей Генсту о покойнице, сидевшей вечерами со спицами в кресле, которое он выбросил, когда получил в подарок кожаное. Жилетку прикрывало демисезонное пальто, купленное сестрой Артура Эдуардовича, по случаю его пятидесятилетия. Верхняя пуговица болталась на серой нитке; на фабрике “Дружба народов” в городе Варна у швеи заболел ребёнок, и в этот день она невнимательно пришивала пуговицы. Но Генст об этом ничего не знал, так же, как и его сестра, тщательно выбиравшая размер, цвет, и качество пальто, и не заметившая плохо пришитую пуговицу. Вот уже неделю она висела на тонкой нитке, готовая в любую минуту отвалиться. Сосредоточенность Генста на вещах более серьезных, не позволяли ему обратить на неё внимания, и она продолжала держаться, надеясь, что её не потеряют. Серьёзные вещи хранились в папке, придерживаемой правой рукой. Впрочем, это были не вещи, а рукопись Артура Генста, которую он, наконец-то, после двадцатилетнего писания, исправления, обдумывания, решился отнести в редакцию журнала с тем же названием, что и фабрика, шившая мужские пальто и костюмы. Писать бухгалтер Генст начал через три года после свадьбы, встретив на автобусной остановке Варю, с которой учился в одном классе, и в которую был влюблен. Щеки его и тогда были гладко выбриты, но не касались еще жилетки, не связанной нелюбимой женой. Варя не отвергла его предложение о встрече, и через несколько дней, тогда еще молодой Артур начал вести двойную жизнь. Первую страницу он написал дома, тщательно спрятав её в портфель, последующие писал на работе и прятал в ящик стола, закрывавшийся на ключ. Когда жена умерла, он принес рукопись домой и положил на кухонный стол. С Варей он расстался после поездки в Болгарию, заподозрив её в измене. Обо всём этом и о многом другом, что он видел и слышал вокруг себя, Генст писал на протяжении двадцати лет. Потом купил компьютер, одним пальцем напечатал 487 страниц, и задумался над названием. Придумав оное, сложил листки в папку, взял потрёпанное кашне, надел пальто с плохо пришитой пуговицей, и отправился в Здание, где находилась редакция именитого журнала. Перед дверью с табличкой Главного редактора, Артур Эдуардович, подергивая левой щекой, слегка выпрямился, вспомнил, что он молодой писатель, откашлялся и постучал. Дверь не открыли, никто не отозвался. Проходившая мимо женщина, сообщила, что редактор в отъезде. Генст медленно пошел к выходу, щурясь от света, пробивавшегося через большое окно в противоположном конце длинного коридора. Напротив Здания была почта. Поскользнувшись на ступеньках, Артур Эдуардович удержался на ногах, достал записную книжку, отыскал адрес Вари и решительно отправился на почту. Там, худенькая служащая с забинтованным пальцем, который она порезала утром, делая мужу в спешке бутерброд, завернула толстую папку и неровным почерком написала Варино имя и адрес. Генст достал деньги из кошелька, полученного на 23 февраля от Вари, заплатил за тяжелую бандероль, не заметил, как отвалилась пуговица, и пошел на ужин к сестре, которая сразу же заметила отсутствие пуговицы и полезла искать другую в швейном столике, оставленном ей в наследство сестрой бабушки, профессиональной портнихой.
Через три дня Варя получила бандероль, разрезала ножницами верёвку, открыла синюю папку, и прочла : “Двойная жизнь бухгалтера, или почему мне подарили кожаное кресло” А.Э. Генст. Пять дней Варя читала, скрывая от мужа подарок, рыдала на кухне, и звонила подругам, уговаривая их проверять портфели и столы мужей, уверенная, что и они непременно пишут подобные романы. Потом она написала длинное письмо Генсту, ругая его за то, что он не совсем точно пересказал их историю, и пошла на почту отправлять письмо. На скользком от слякоти полу в почтовом отделении №66, Варя поскользнулась, не заметив большую пуговицу от мужского пальто, ударилась головой о каменный пол, и умерла. Уже семь дней уборщица почты не выходила на работу, запертая пьяным мужем в туалете.
 

 
ОЖИДАНИЕ

Прошло 27 часов. Но об этом никто из присутствующих не знал. Все ждали, но не одного того же, а каждый своё. Стул ждал, когда с него встанут, так как человек, который на нём сидел, был грузен, и бездушно раскачивался из стороны в сторону, не задумываясь над тем, что у стола могут сломаться все четыре ноги. Стол ждал, когда с него уберут грязную посуду, которая начала пахнуть вчерашними объедками, когда с него снимут облитую вином скатерть, прилипшую к его гладкой поверхности. Посуда ждала, когда её помоют, или хотя бы унесут на кухню и зальют теплой водой. Столовая ждала, когда включат свет, так как ей было непривычно принимать людей в полной темноте. Кровать негодовала, почему никто не идет спать, и ждала хозяев. Хозяев ждала и собака, её уже давно не выводили на улицу. Старая дама на диване ждала, когда зазвонит телефон, и нервно крутила в руках пустой мундштук, так как сигареты кончились, а попросить кого-нибудь выйти, чтобы купить новую пачку, она не решалась в такой ситуации. Хозяин ларька, где старая дама покупала сигареты, ждал, когда из дома напротив выйдет кто-нибудь, чтобы купить для дамы пачку Мальборро. Входная дверь ждала, когда её откроют ключом, или запрут на ночь, но её просто держали открытой уже вторые сутки. Мальчик из соседней квартиры, ждал, когда поведут гулять собаку, чтобы сбросить на голову соседки шкурку от банана. Молодая пара в коридоре, прислонившись к стене, ждала, когда кто-нибудь, наконец, решиться сделать что-либо, чтобы прекратить это утомительное ожидание. Девочка, лет десяти, ждала, когда ей разрешат пойти гулять с собакой, или позвонить подружке, ей было не понятно, чего ждут взрослые. Взрослых было семеро. Худой тип, принёсший завёрнутую в толстую бумагу картину, ждал, когда можно будет уйти, понимая, что сегодня никто не будет смотреть на его творение. Картина ждала, когда её развернут. Друг семьи ждал, когда все поймут, что и так всё ясно и ждать не надо, и она посмотрит на него с облегчением. Она ждала мужа, или подтверждения о том, что его ждать больше не надо. Старые часы, некогда принадлежавшие мужу дамы с мундштуком, ждали, когда их заведут царапающим ключом, чтобы пробить положенный им час. Время разгуливало по квартире без циферблата, заглядывая в глаза каждому, и тихо сожалея, что на самом деле никто никого и ничего не ждёт, что игра закончена, и что одним персонажем в этой сумрачной квартире стало меньше.

Тель-Авив, 2004


ЧАСЫ

Между ними шёл вечный спор - кто важнее и значительней. Время утверждало, что без него не было бы жизни вообще, а Часы настаивали на том, что без них вообще бы никто никогда о Времени бы не узнал. "Что Вы собственно такое? - усмехались Часы. -Вас же не видно и не слышно. Мы же постоянно в работе, каждую секунду считаем и каждый наш шаг слышно." "Можно подумать, - парировало Время, - что Вы считаете нечто абстрактное. Да, если бы не я, Вас бы и вовсе не замечали, и к Вашим бы шагам, как Вы говорите, не прислушивались." "Да, - продолжали ехидничать Часы, - Вы всё время уходите, а мы всегда идём. Разницу слышите?" "Слышу, - послушно отвечало Время. Только позволю Вам заметить, что несмотря на то, что я  у х о ж у, я - всегда  е с т ь, а вот Вы... - Время тактично помолчало, прислушиваясь к скрипучим шагам часов, - а Вы, простите, можете в один день сломаться и... всё. Я на своём веку это уже столько раз наблюдало, что... впрочем, огорчать Вас не буду. Тикайте на здоровье."

От таких грустных слов у Часов портилось настроение, и чтобы не упасть духом они ещё громче передвигали тяжёлые стрелки и ускоряли шаги. "Часы сегодня безобразно спешат. Переставь стрелки, да поживей." Сказала ворчливая старуха своему уже тоже не очень молодому сыну. Часы жили со старухой уже лет пятьдесят, и помнили её молодой и совсем неворчливой.
Когда-то Ада, так звали хозяйку дома, любила заглядывать в стекло Часов, поправляя локон в ожидании гостей. В те незапамятные времена Часы были заметным укрошением дома. Их чистили, полировали, натирали маслами. С лица стряхивали надоедливые пылинки. Стрелки и маятник блестели так, что каждый заходящий в дом гость восклицал "Ну, и красавцы Ваши часы, сударыня!" "И притом точны!" - добавляла Ада. По-вечерам она сама с любовью поворачивала золотой ключ, предварительно ласково и осторожно открывая тогда ещё не скрипучую дверцу к сердцу Часов.
А как они отбивали каждый час! "Какой у них удивительный баритон, не правда ли, господа?!" - восклицала Ада за ужином. "Я просто влюблена в их тембр!" От этих слов Часы старались быть еще точнее, пели в полный голос, и сверкали каждой клеточкой своего сложного существа. Они были молоды и абсолютно счастливы. Жизнь в доме зависела в полной мере от их хода. "Пора вставать", было неразрывно связано с их семи ударами. "Завтрак подан", - говорила служанка, когда они пели восемь раз. "Я буду к часу дома", - подмигивая Часам говорила Ада, и верно, с первым ударом она шумно звонила в колокольчик на входной двери. Ровно в пять всех звали к чаю, а в восемь к ужину. А когда не было гостей, после десяти Ада поворачивала ключ и желала им спокойной ночи. Тогда они ещё не вели бесконечных споров со Временем. Время подчинялось им, не давило своим присутствием на здоровые колёсики и пружинки.

Часы стояли в правом углу гостиной, у окна с голубыми шторами. Раз в год их навещал мастер - немолодой, усатый, с добрыми глазами и мягкими пальцами человек. Из кожанного саквояжа он вынимал молоточки и палочки, и как бы извиняясь за беспокойство, очень аккуратно подкручивал, подвинчивал и постукивал что-то внутри Часов, затем вспрыскивал в них нечто теплое и жирное. После его визита Часы чувствовали себя ещё моложе, красивее, и с легкостью шли вперёд и вперёд.

В воскресное утро одного солнечного дня, когда Часы еще не успели пробить и семи ударов, дом проснулся без их ведома, и началась весёлая суета. Служанка бегала по квартире, Ада из своей комнаты возбужденно покрикивала, никто не садился к завтраку.  Часы наблюдали, но не вмешивались. Часам к десяти Ада выпорхнула из своей комнаты, и Часы замерли на секунду, но быстро опомнились и ускорили шаг. Они и впрямь были всегда точны. Ада в белом платье, прозрачная вуаль на голове, была хороша, как никогда. "Пора, поспешите", - подгоняла она своих родителей и брата, поправляя спадающий шлейф перед стеклом Часов.
В то утро Часы еще не знали, что с этого момента начинается новая жизнь для Ады, и в некотором роде для них. Они любовались своей хозяйкой и не подозревали о семейных переменах.

В доме поселился молодой человек, его лицо было знакомо Часам. Господин этот был частым гостем. А теперь стал занимать почетное место за столом, закрываться в Адиной комнате, и подолгу храпеть в кресле напротив окна. Ада перестала поправлять перед стеклом локон, стала задумчивой и порой забывала повернуть ключик. "Часы стали отстовать", - заметила как-то между прочим мама Ады. "Ах, неважно", - отозвалась небрежно пополневшая почти чужая Ада.

Стрелки Часов стали слегка сутулиться, циферблат пожелтел, а стекло затуманилось. Однако тяжелый маятник был чётко, и Часы пели всё тем же баритоном.
"Господи, как бесконечно тянутся часы", - расхаживая по гостиной, бормотал вечно недовольный  Адин муж.  Часы пробили шесть часов утра. Из комнаты, где жила некогда весёлая молодая Ада, вышла женщина в белом и тронула за плечо храпящего в кресле. "Мальчик. Поздравляю. Всё в порядке." С этого дня Ада почти перестала подходить к часам, редко выходила из дома и садилась к столу в халате. Часы заводил теперь Адин папа. После  девяти вечера к маятнику прикрепляли что-то тяжелое, и часы перестали петь баритоном по ночам.
Они всё хуже и хуже видели, что происходит в доме, так как стекло совсем помутнело, а служанке было всегда некогда - она проводила большую часть дня в комнате, где поселилось маленькое крикливое существо - мальчик.  Часы же несмотря на физическое недомогание, продолжали идти точно, и с болью задумывались о том периоде своей жизни, когда они были в центре внимания всего дома. "Может быть нам остановиться, и тогда хоть кто-нибудь о нас вспомнит..." Но сами они решиться на такой шаг никак не могли, а Адин папа никогда не забывал повернуть ключик, и хотя делал он это с безразличным лицом и явно без удовольствия, Часы в глубине души были ему благодарны - он был единственным человеком, кто подходил к ним и даже прислушивался к их пяти ударам, напоминая служанке: "Мария, уже пять. Чай, пожалуйста, в мой кабинет".

Ночами, лишенные голоса и от того тикающие настойчивей и громче, Часы начали осторожную беседу со Временем, которая потом уже гораздо позже превратилась в их вечный, относительно вечный для Часов, спор.  "Простите, что я навязываюсь Вам в собеседники, - начали вежливо Часы, - но Вам не одиноко вот так просто ходить и молчать? Мы ведь так давно знакомы..." Время усмехнулось. "Вы знаете у меня столько в жизни приключений, что я просто не успеваю задумываться над вопросами одиночества. Простите, но я, видимо, плохой собеседник." "Жаль, - тихо проскрипели Часы. - Мне всегда казалось, что между нами есть  некая...Мы могли бы неспешно беседовать ночами." "А я никуда не спешу. Просто... впрочем, если Вы настаиваете, то можно и беседовать. Это правда, что последний раз я беседовал лет триста тому назад с песочными часами." "Простите, с какими часами?" "С песочными. Они всё пытались мне доказать мою зависимость от скорости падения песчинок, - Время рассмеялось, всоминая банальность древнего разговора. - Они утверждали, представте себе, что я останавливаюсь на ночь, так как их не переворачивали с наступлением темноты. И еще им переодически казалось, что я опаздываю, то есть не успеваю следить за пересыпанием песчинок, и они очень на меня злились. Когда же в один прекрасный день их просто забросили в дальний угол, то они имели наглость командовать  мною из неподвижного своего состояния." Часы с трудом могли предстваить картину, описанную Временем, но они внимательно вслушивались в глубокий голос Времени, шагая рядом и в такт.
"Такие беседы нельзя было даже назвать беседами, - вспоминали Часы. - Обычно начинали мы, а потом шёл длинный монолог. Время всегда себя держало на определенном расстоянии. Никого не любило и не жалело. Было ко всему равнодушно. Знало оно всё и всех, говорило, что оно повсюду, где есть жизнь и смерть. Да, мы тогда это не понимали и только слушали..."

Смерть вошла в дом, где жили Часы. Вошла также, как входила в другие дома, без предупреждения и стука в дверь. В девять часов вечера прямо за столом после ужина Адин папа схватился за плечо и рухнул на пол. Ада с мамой вскрикнули, служанка бросилась на помощь, Адин муж пытался поднять упавшего. Часы с беспокойством передвигали стрелки.  "Ничем нельзя помочь," - сказало Время и покинуло дом на несколько дней. Ночью Часы остановились. Их некому было заводить. Они слышали, как плакали женщины. Три дня стрелки Часов показывали 1 час 17 минут.  "Мы стояли тогда, как стражники. Должно быть мы охраняли смерть, так как Время ушло из дома и не возвращалось до тех пор, пока мама Ады дрожащей рукой не повернула ключ и не переставила стрелки на 11 утра и 3 минуты. Она сказала тогда: ну что ж, теперь моя очередь заводить часы - надо жить дальше." "Ада, Сашенька уже завтракал?" И жизнь продолжалась.

Сашенька подрос,  дотянулся до ключика и стал заводить Часы вместе уже с совсем старенькой бабушкой.  Служанка перестала приходить, и Ада сама теперь подавала на стол. Адин муж располнел и по-прежнему засыпал в кресле. Старушка-мама что-то борматала по-вечерам, сидя одиноко за столом и раскладывая пассьянс. Гостей давно не приглашали. Сашенька уходил утром с портфелем и возвращался к концу дня, раздраженный и голодный. В гостиной стало тускло и пыльно. Часы сквозь стекло видели всё, как в тумане. По ночам Часам вновь разрешалось петь баритоном, но они так уставали за день, что иногда просто халтурили ночью, пропуская удары.  Иногда Часам очень хотелось окликнуть Аду, проходящую лениво мимо, и напомнить ей, как... "Ада, остановись, протри моё стекло и поправь локон. Ада, мне тебя не хватает". "Да, не старайтесь, она никого не влышит больше, - вмешалось Время. Ей не до Вас.  Муж на фронт уходит. Война - это страшно. А я бессильно".
Часы еще тогда не знали, что Адин муж выходил из дома навсегда. В доме остались только женщины и Сашенька.  Вечерами свет не зажигали. Стало холодно. "Что сегодня будем жечь? Буфет или стул?" - спросила вечером Ада у мамы. "Дверцу от часов. Она всё равно только скрипит." Часы вздрогнули, но Ада уже откручивала большую дверцу какой-то острой железкой.
"Мужайтесь, - сказало Время. В доме холодно, а Вы не пропадёте, только запылитесь".

Несколько месяцев Часы пылились, а потом их накрыли белой простынёй, и дом затих. Они еще слышали собственные гулкие шаги, а потом им стало невыносимо душно и тяжело, и они остановились. "Время, Вы здесь? Я даже не знаю, который час...." Время не отозвалось.

Когда сняли простыню, у Часов сильно забилось сердце, но они ничего не видели, и с трудом слышали голоса. На стекле, покрытом толстом слоем пыли кто-то пальцем написал 1922. В доме что-то двигали, кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то бесконечно хлопал дверью. Незнакомые пальцы прикоснулись к ключику.  С трудом шевеля заржавевшими колесиками, и с болью передвигая онемевшие ноги, Часы пошли. "Нет, так невозможно, - раздался откуда-то из угла знакомый, но слегка осипший голос Ады. - Неужели ты не замечаешь, что стрелок даже не видно. Саша, возьми немедленно тряпку и протри стекло". Перед Часами стоял незнакомый человек с худым небритым лицом. Он долго и усердно тёр тряпкой по стекле, и к Часам постепенно вернулось зрение. Комната... в беспорядке стояла мебель, стол придвинули к стене, посередине стояла кровать, заваленная одеждой. В углу, в знакомом кресле сидела Ада, закутанная в старый плед с чашкой в руках. Некогда кудрявые волосы были завязаны лентой. В глазах тоска, усталость и тревога. Часы всматривались в любимое лицо, и пытались поймать её напряженный взгляд.

У Часов появился новый хозяин - Сашенька, как изредка называла его Ада, или Александр, как называл себя он сам, крича кому-то в коридор: "Пожалуйста, я Вам не Сашенька, а Александр".
Ада теперь почти всегда была в комнате, что-то убирала, нервно переставляла предметы или поковала их в газеты, а Сашенька куда-то их относил. Спала Ада на большой кровати у окна, рядом с Часами, а Сашенька на диване, который по утрам накрывали старым пледом. Что творилось за пределами гостиной, Часам было неизвестно. Днем и ночью дверь держали плотно закрытой, а в те редкие дни, когда Ада уходила из дома, дверь запирали на ключ - Часы слышали поворот замка. Они знали, что и за запертой дверью жизнь шла своим чередом, слышны были чьи-то шаги и голоса, незнакомые звуки. Бить Часам не разрешалось ни днём, ни ночью, к маятнику опять как много лет назад подвесили груз, и у Часов пропал навсегда баритон.
Баритон пропал, а голос остался. Часы охрипли и тикали с предыханием. Они не знали, что стареют, как люди и квартиры.

"Сашенька, давай сделаем ремонт и избавимся от лишней мебели".  "От тиканья скрипучего тоже?"  "Ну что ты, это же моя молодость. Нет, часы оставим, пока..."
Ночью, обдумав всё услышанное,Часы вызвали Время на разговор. Ах, если бы Время могло объяснить Часам, что у людей и у предметов есть одна общность - им приходит конец. Но Время не смело даже намекнуть Часам, что они всего лишь навсего предмет, как шкаф или стол, что несмотря на то, что они идут, они ничуть не важнее любого другого предмета в комнате. А уж про конец, оно и вовсе не смело сказать.

"Конец. Всему приходит конец. Вот за этим столом, Вы знаете, умер мой папа, почти двадцать лет назад... А, это чашка мамы... Нет, пожалуй, эти ложки я пока не  продам - это мой свадебный подарок", - бормотала Ада, суетясь вокруг стола, на котором аккуратно ею же были разложены разные предметы. В комнате были еще двое людей - он и она. Она рассматривала тщательно каждую вещь, он мял в руках фетровую шляпу, переглядывался с ней, и время от времени кивал головой, утвердительно или отрицательно. "За столом мы пришлём машину завтра. Вас это устроит? А вот, что насчёт часов? Они, конечно, в плачевном состоянии, но идут... и я знаю великолепного мастера, он мог бы нам, лапуся, - тут он ласково повернулся к ней, - их привести в надлежащей вид".  "О, нет - занервничала Ада. Часы я не продаю." "Как хотите, но если передумаете, нам было бы удобно забрать их завтра, со столом. Вы не волнуйтесь. У Вас они пыляться и ражвеют, а у нас бы они ожили".

Часы с трудом передвигали стрелки, задыхались от пыли, но ни за что на свете не хотели покидать пусть ворчливую и растрепанную, но родную Аду.
Вечером Ада, подавая сыну поздний ужин, присела в последний раз за проданный стол и зарыдала. "Мама, это же просто мебель, ну, чего ты рыдаешь..." "Мебель, - сквозь слёзы слова Ады залетали прямо к Часам в душу, - но ведь, ты не понимаешь, что с этой мебелью уходят из дома мои воспоминания. Это так же больно, как видеть в моей спальне, где ты родился, между прочим, видеть пьяные рожи соседей. И на окне у них моя голубая занавеска, столько лет прошло! Нет, ты не понимаешь. Я ведь и Часы продала, чтобы нам еды хватило до Нового года, чтобы ты женился, наконец, на Кате..." "Мама!!! ну как же часы... ты же говорила, молодость..." "Кончилась моя молодость, а твоя никак не начнётся. Хватит."

Бум, бум, бум, бум,
бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум

"Мама, ты слышала? Часы пробили тринадцать раз!!! Что с ними? Ведь только одиннадцать вечера...да, и маятник привязан..." Ада подошла к Часам, и из-за запыленного стекла на неё смотрели два старческих глаза с укором, мольбой, и безнадёжностью расставания.

Утром грузчики выносили из Адиной комнаты, тяжелый дубовый стол на двенадцать персон, двенадцать стульев с обтрепанными  сиденьями, коробку с посудой, и наконец, неподъёмные часы. На лестничной площадке второго этажа один из грузчиков оступился, и Часы с грохотом и звоном понеслись по каменным ступеням. Время наклонилось над разбитым циферблатом, дотронулось до холодных стрелок, и печально вышло из подъезда дома номер 6 в старом московском переулке.


ноябрь 2000 - февраль 2001


Poetry